Читаем без скачивания Станция назначения - Харьков (Розыск - 2) - Юрий Кларов

В Тобольске, где жили Галицкие и люди, у которых служила Эгерт, можно было собрать немаловажные сведения. Да и сама Москва открывала широкие возможности. То, что Муратов не захотел назвать больницы, где лечилась Эгерт, наводило на мысль, что любовница Галицкого обитает в Москве и по сей день. А если так, то почему не попытаться разыскать ее? Для этого можно было использовать больницу, сестру Эгерт, с которой она наверняка встречается, а возможно, и живет у нее, наконец, самого Христофора Николаевича Муратова. Зачем старику на всех обижаться и тосковать без дела в своей Марьиной роще? Пусть поработает. Ведь Отец считает, что, присвоив ценности "Фонда", я теперь стремлюсь найти и ликвидировать свидетелей. К Эгерт он относится хорошо. Следовательно, ежели она находится в пределах досягаемости, старик попытается предупредить ее об опасности. При хорошо поставленном наблюдении за любителем морковного чая и его немногочисленными посетителями это предупреждение принесет пользу не столько Эгерт, сколько нам.

Порадовало меня и сообщение Борина, который успел в тот день опросить прислугу генерала Мессмера (сам генерал скончался осенью прошлого года) и бывших соседей Эгерт по квартире. Выяснилось, что у Мессмера Эгерт была чуть ли не своим человеком. Горничная, служившая у генерала с 1913 года, говорила, что помнит ее по довоенному времени. Эгерт, по ее словам, жила тогда не в Москве, но время от времени и приезжала сюда и останавливалась у своей старшей сестры, квартира которой находилась где-то в районе Шереметьевского переулка (генерал Мессмер снимал квартиру в бывшем доме вдовы действительного тайного советника Бобрищева по Шереметьевскому переулку). Это утверждение основывалось на том, что Елена никогда не пользовалась извозчиком, а приходила пешком. Сестру ее горничная не знала, но слышала, что та замужем за каким-то пьяницей чиновником и очень бедствует. К Мессмеру она никогда не приходила. Эгерт же неоднократно навещала генерала, который оказывал ей покровительство, хотя и был о ней, как казалось горничной, весьма невысокого мнения. Василий Мессмер просто не любил ее и в беседе с отцом назвал как-то Елену Эгерт "медхен фюр аллес" девочка для всех. Он считал, что та каким-то поступком опозорила род Мессмеров и теперь за это расплачивается. Что имел в виду Василий, горничная не знала.

Последний раз она видела Эгерт незадолго до кончины генерала, то есть в августе или сентябре девятнадцатого, через полтора года после исчезновения ценностей "Алмазного фонда" и неудавшейся попытки самоубийства. Они о чем-то очень долго разговаривали, не меньше часа.

Но самым любопытным было, пожалуй, то, что Эгерт появилась здесь как-то вместе с Олегом Мессмером - монахом Афанасием. Произошло это весной восемнадцатого, уже после похорон Василия Мессмера, когда прибывший в Москву Афанасий гостил у отца около недели. Тогда же к старику дважды приходила вместе со своим мужем и его племянница Ольга Уварова.

Таким образом, предположение Борина о том, что Афанасий и Эгерт хорошо знакомы, полностью подтвердилось. Теперь уже не было никаких сомнений, что дворник из дома Эгерт видел в марте восемнадцатого именно Афанасия, и никого иного.

Что же касается визитов к генералу четы Уваровых, то они, возможно, и не привлекли бы моего внимания, если бы Павел Алексеевич Уваров не фигурировал в материалах дела об ограблении патриаршей ризницы. Ведь именно член совета "Алмазного фонда" Уваров передал в ноябре семнадцатого из Петропавловской крепости зашифрованное письмо казначею "Фонда" Василию Мессмеру. Кроме того, Уваров имел прямое отношение к Тобольску, где жили Галицкий и Эгерт. Когда мы взяли Ритуса, он показал на допросе, что бывший Тобольский вице-губернатор Уваров осуществлял евязь с приближенными царской семьи, которая находилась в том же Тобольске.

Тобольск, Тобольск и еще раз Тобольск. Тут было над чем поразмыслить.

Сведения, собранные Бориным об Эгерт, отличались поразительной несообразностью. Любовница командира отряда "Смерть мировому капиталу!" анархистского боевика Галицкого вдруг оказалась приятельницей схимника Афанасия, своим человеком в доме генерала Мессмера и хорошей знакомой отъявленного монархиста, члена совета "Алмазного фонда" Уварова.

Какие же еще нас ожидают сюрпризы?

- Послушайте, Петр Петрович, - сказал я, - а горничная не сообщила вам о многолетней дружбе, которая связывала покойного генерала Мессмера с Кустарем?

- Нет, - сказал Борин. Он никогда не мог сразу понять, когда я говорю всерьез, а когда шучу.

- Вот видите, самое главное она от вас утаила.

- Вы сомневаетесь в ее правдивости?

- Нет, Петр Петрович, не сомневаюсь. Все, что она вам рассказала, настолько абсурдно, что, скорей всего, является чистейшей правдой. Да и зачем горничной все это придумывать? Конечно же, правда. Но уж больно неожиданная. Поэтому хочу вас на будущее предупредить, что теперь вы меня ничем не удивите. Я уже заранее допускаю, что Елена Эгерт вовсе не Елена Эгерт, а переодетая английская королева, покойный генерал Мессмер - тайный агент Махно, Муратов - свояк Распутина...

- Ну, а тот человек, который воспользовался вашим именем, чтобы присвоить ценности "Фонда"? - включился в предложенную игру Борин.

- Не догадываетесь?

- Нет.

- Деникин.

- Кто, кто?

- Антон Иванович Деникин, предшественник барона Врангеля.

Борин улыбнулся, и клинышек его бородки весело подпрыгнул:

- Помилуйте, Леонид Борисович, как генерал Деникин в Москве мог оказаться?

- Точно так же, как любовница командира отряда "Смерть мировому капиталу!" в доме генерала Мессмера, - объяснил я. - А впрочем, не буду отбивать у вас хлеб - выясните.

- Через ту же горничную?

- А почему бы и нет? Девица, говорите, наблюдательная. И слушать умеет, и в замочную скважину заглядывать. Совсем не исключено, что Антон Иванович к старику на огонек забрел в жилетку поплакаться. Но какими сведениями она вас еще снабдила?

Борин развел руками:

- Разве мало?

- Да нет, с избытком. Но вы меня избаловали. А что дал опрос соседей Эгерт? "Английская королева" не появлялась больше в своем временном пристанище?

- Нет, к сожалению. Но ее сестра, или женщина, выдававшая себя за таковую, - на всякий случай оговорился Борин, - туда приходила. Дважды.

- Когда?

- Весной или летом восемнадцатого. Она интересовалась письмами на имя Елены.

- А такие письма были?

- Ни одного. Ни тогда, ни после.

- О чем она разговаривала с соседями?

- Только о корреспонденции. Якобы Елена просила перед отъездом справиться о письмах и переслать ей.

- Не говорила, от кого Эгерт ждала письма?

- Нет.

- И фамилию свою не называла?

- Представилась Марией Петровной.

- Номера телефона, конечно, не оставила?

- Нет.

- Внешность посетительницы соседи смогли описать?

- Более или менее. Похожа на Елену, но значительно старше. Думаю, идентифицировать сможем.

- А отыскать?

- Надеюсь, что тоже сможем. И ее и Елену.

- Авось?

- Авось, - подтвердил он, не желая замечать моей иронии, и философски заметил: - Не такое уж плохое слово это "авось", Леонид Борисович. Осмелюсь доложить, что в сыске без него никак не обойдешься. Иной раз и палочкой-выручалочкой становится. Да еще какой! Ежели вдуматься, то вся земля русская испокон веку на "авось" стоит. А крепко стоит, не шатается.

За прошедшие два года у Борина развилась склонность к философствованию. Раньше он ограничивался сыском, теперь же мыслил в масштабах России. Профессор Карташов, считавший, что философов порождает голод, связал бы это с неуклонным уменьшением продовольственного пайка. По его мнению, главным препятствием прогресса всегда была сытость. В России это препятствие исчезло. Что-что, а жировая эпидемия республике не угрожала. Судя по очередям за хлебом, Москва уже созрела для того, чтобы в ближайшие месяцы дать миру Ньютона, Сократа, Дарвина и сотни полторы Гегелей. Жаль только, что они могут раньше оказаться на Ваганьковском кладбище, чем на Олимпе.

- Петр Петрович, - осторожно поинтересовался я, - у вас еще не появилась потребность создать собственную философскую систему?

Он с некоторым удивлением посмотрел на меня и отрицательно покачал головой. Это меня обрадовало. Если бы он стал Гегелем, то человечество, возможно, и выиграло, но бригада "Мобиль" наверняка бы проиграла. О Ваганьковском же вообще думать не хотелось.

- Тогда давайте попытаемся что-нибудь выкроить из вашего "авось", предложил я. - Эгерт надо найти во что бы то ни стало. Туго нам без нее придется.

День выдался тяжелым и сумбурным. Освободиться мне удалось лишь к десяти вечера. Когда я приехал во 2-й Дом Советов, Липовецкий уже спал. На столе лежала записка: "Если можешь, не храпи. Мне завтра рано вставать. Зигмунд".

Забираясь в постель, я считал, что с сюрпризами покончено. Но ошибся: меня ожидал еще один...